Excerpt for Чума by , available in its entirety at Smashwords





ЧУМА


Copyright 2017 Ник Тремор

Published by Ник Тремор at Smashwords




Smashwords Edition License Notes

This ebook is licensed for your personal enjoyment only. This ebook may not be re-sold or given away to other people. If you would like to share this book with another person, please purchase an additional copy for each recipient. If you’re reading this book and did not purchase it, or it was not purchased for your enjoyment only, then please return to Smashwords.com or your favorite retailer and purchase your own copy. Thank you for respecting the hard work of this author.















Если долго смотреть в бездну, то бездна в ответ заглянет в тебя.
—  Фридрих Ницше












ЗАГЛАВИЕ


ЧТЕНИЯ В МЕТРО 
ВОСКРЕСНАЯ ХАНДРА 
БАЛ ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ 
СНОВИДЕНИЕ
БЫТИЙНОЕ ПОХМЕЛЬЕ 
ПРОБУЖДЕНИЕ 
ЧТЕНИЯ В МЕТРО II 
ВЫЦВЕТАНИЕ 
ТО, ЧТО ОСТАЕТСЯ ЗА СЦЕНОЙ





ЧТЕНИЯ В МЕТРО

 

Роман стоял на эскалаторе, медленно спускаясь вниз по облупившейся, оскверненной рекламными щитками и наклейками футбольных фанатов кишке прямиком в подземную городскую утробу, именуемую метрополитеном. Свою голову, лишенную всяческого волосяного покрова он держал высоко, словно выражая тем самым презрение ко всем, кто был вокруг. Его постылое лицо с мясистым носом, пухлыми, бледными губами и фиолетовыми синяками под отекшими глазами было настолько скверно, что люди непроизвольно чувствовали какой-то странный оттенок вины, когда смотрели на него, а потом, поймав себя на этом, чувствовали вину еще больше прежнего —  дескать, какие мы ничтожные лукисты, дискриминирующие по внешности, а   парень-то, может, в душе расчудесный человек, просто оболочкой не вышел, но что есть оболочка, да и вдруг он был таким же, как и мы, а может и лучше, и его потом просто попортило какое-нибудь   заболевание... Они размышляли, пока не осознавали, что вообще не должны об этом размышлять и оправдывать этого незнакомца, отчего им становилось совсем уж горько на душе. Поэтому будет не лишним сказать, что наш герой был равносилен плевку в лицо, и более того, он сам это отчётливо понимал, довольствуясь подобным положением. Ему нравилось ловить на себе чужие взгляды и заставлять людей чувствовать себя неловко, он знал, что был, как это зовется, "на злобу дня" — это позволяло ему на полных правах считать себя живым искусством, ибо главная цель искусства, по его мнению, заключалась в том, чтобы заставить зрителей переживать. Роман же делал даже большее, чем просто заставлял переживать — он обнажал, разоблачал всех и каждого, ставил перед нелицеприятной правдой и заставлял на нее смотреть, пока не становилось тошно. При этом сам он держался так, будто бы ничего и не происходило, устремляя свой отрешенный взгляд в никуда —  абстрагирование позволяло ему больше входить в роль, а людей —  смелее смотреть в его сторону. Изредка он поворачивался, чтобы резко, в штыки встретить чужой взгляд на себе, и тогда окончательно сражал безоружного человека: никто не мог быть готовым к столкновению с его голубыми, ясными, как свободно дышащие небеса глазами. Они заглядывали прямо в душу и отпечатывались там, как отпечатывался последний вздох умирающего. Именно что вздох —  взгляд Романа был эфемерен и легок точно воздух, и в то же время глубок как бездна, вбиравшая в себя все, что вынуждено было в нее заглянуть.

    В руках Роман держал довольно приличных размеров холст, обёрнутый в дешевый мусорный пакет, который на уголках уже успел порваться; о самом холсте более подробно будет сказано немногим позже, тогда, когда придет время —  сейчас же читатель, как и другие сторонние зрители, бывшие в то время в метро и видевшие Романа с его прямоугольным холстом в руках, не будет осведомлен о том, что именно было на нем изображено и зачем. Спустившись, наконец, в утробу, Роман твердым шагом устремился к газетному киоску, возле которого, разглядывая журналы, стоял молодой человек с толстым, похожим на огромную спинную опухоль рюкзаком. Заметив Романа —  а не заметить его из-за роста в метр девяносто с небольшим было довольно-таки непростой задачей —  парень легонько кивнул в его сторону, выражая тем самым приветствие. Роман кивнул в ответ.

—    Еще не умер, —  как бы в шутку произнес Сергей, но сделал это с таким серьезным лицом, что со стороны за шутку это было посчитать невозможно.

—    Мы опаздываем, —  произнес холодным, отстранённым тоном Роман, каким он произносил все свои слова в силу своей непростой судьбы.

—    Нет, не опаздываем. Мне пятнадцать минут назад звонила Аня, сказала, что Каин немного задержится. Еще она сказала, что он сегодня... Не в духе.

—    Это отлично, —  только и отчеканил Роман, вставая так, чтобы носки от его дорогостоящих, начищенных до блеска мартинсов оказались впритык к желтой ограничительной линии. Сергей же, оттягивая карманы своей кислотной олимпийки, принялся раскачиваться на краю платформы, время от времени заглядывая в чернеющий абисс туннеля в надежде увидеть яркие огни Харона, однако все, что он видел —  это кромешную темноту. От тишины, застрявшей между мраморных плит и нездорового желтого света, закладывало уши; когда на противоположной линии прибыл поезд, свист ветра хлыстом ударил по воспаленному сознанию Сергея, и он на мгновение —  всего лишь на одно мгновение —  проявил слабость, нервно обернувшись к составу. Проскользив взглядом между множественных силуэтов людей, которые казались ему бездушными восковыми фигурками, он вернулся к туннелю. В отличие от полностью апатичного Романа, не испытывавшего ничего ни внешне, ни внутренне (хотя бы вследствие седативных препаратов, которые он потреблял в огромных дозах), Сергей не мог подавить в себе волнение, пропорционально нараставшее с каждой новой минутой. Он старательно зачитывал себе мантру о том, что все будет в порядке, что все пройдет просто замечательно, а если и нет, то, в конечном итоге, он —  всего лишь барабанщик и от него ничего не будет зависеть; все эти самоутверждающие слова, конечно, не могли никак повлиять на его настрой и уж тем более успокоить —  Сергей это отлично понимал и повторял их лишь для того, чтобы занимать чем-то свой ум. Однако, как любая жвачка со временем теряет вкус и становится не только бесполезна, но и неприятна, так и эти мысли в скором времени ему опротивели, вынуждая искать новые пути к побегу от самого себя.

—  Что-то похолодало, —  весьма кстати проговорил Роман, отведя тем самым Сергея от мысленного тупика.

—  Ты как вообще, в порядке? —  спросил Сергей, вырвав свой взгляд из цепких лап мрака.

—  В порядке? —  тупо повторил Роман. —  Было бы прискорбно, если бы я оказался когда-нибудь в порядке. Человек —  это необузданный и лишенный первопричинности хаос, и если бы я оказался в порядке, то перестал бы быть человеком и, может, вовсе существовать. Исчез, стал бы тем, кого никогда не было.

—  А если хаос несет в себе недоступный для нашего познания порядок? Что в таком случае?

—  Ничего не познано, говорил когда-то Пьер, —  сказал Роман, и достал из своего длинного серого пальто сигарету с золотистым, чуть выцветшим фильтром, после чего, засунув промеж зубов, принялся ее лениво обсасывать. Сергей, вскинув брови, спросил:

—  У тебя же рак легких!

—  Да, —  безучастно ответил Роман.

—  И ты при этом куришь?

—  Нет.

—  Тогда нахрена ты себе в рот запихнул сигарету?

—  Это метафора, —  столь же безучастно произнес Роман, после чего выждал некоторую паузу для того, чтобы заставить Сергея задуматься. —  Я держу во рту то, что способно убить меня, и не позволяю ему этого сделать, —  пояснил затем Роман. —  Джо Грин, Виноваты звезды. Ты не читал?

—  Ты серьезно? —  усмехнулся Сергей.

В этот момент в туннеле вспыхнули два глаза и за ними последовала синяя, располосованная белыми линиями змея. Она проползла прямо перед лицами приятелей и остановилась вровень с границей платформы, раскрывая двери в свое светлое, пустеющее нутро, где единственными органами являлись истертые сиденья, а железные поручни играли роль стальных вен. Приятели втекли внутрь вместе с другими людьми и, не садясь, застыли посреди вагона. Борясь с волнением, Сергей моментально перечитал всю рекламу, которая находилась в доступности для его глаз, и уперся в окно, за которым сплошные туннельные жилы, протянутые от станции к станции, размытыми линиями уходили то ли вперед, то ли назад. Внезапно осознав, что в действительности, они стояли на месте, а он сам двигался вперед, придавая им иллюзию движения, Сергей провел как бы по случайному вдохновению аллегорию к тому, что они собирались делать, и остался от этого несравненно доволен. Он даже было хотел поделиться своими измышлениями с близ стоявшим Романом, который был похож, скорее, на фонарный столб, по нелепой случайности оказавшийся в метрополитене, чем на человека, но оборвал себя, только занеся язык —  может побоявшись, что его услышит кто-то, кто не должен, или же просто из-за того, что Роман выглядел так, словно ему на все глубоко начихать. Да и, по правде говоря, он не только так выглядел —  но об этом немногим позже, об этом потом, когда придет время, а сейчас нас ожидал ключевой Герой (именно что с большой буквы), из-за которого все это и происходило, и он тоже ехал в метро, но на другой, синей ветке, держа путь с Удельной. Как могло стать известно из разговора возле газетного киоска, наш Герой имел довольно необычное для современности имя, уходившее своими корнями в библейские начала начал —    старший сын Адама и Евы, отец Еноха и печально известный братоубийца. Вследствие своей истории данное имя, как можно того ожидать, в обиходе встречается крайне редко, и нашему герою родители изначально присвоили, как и должно родителям, любящим свое чадо, имя незапятнанное, имя куда более звучное и современное, а уже потом, по достижению определенного возраста, герой сменил свое светлое, но не подходящее, как он считал, имя, на то, что идеально, опять же по его собственному мнению, было созвучно с его "внутренними материями". Не по той причине, что он был озлобленным и скверным человеком —  нет, вовсе нет, но потому, во-первых, что Каин толковался как "созидатель", а во-вторых, данное имя наш герой расценивал как своеобразный вызов и обществу, и богу, и всем, всем, всем. Опережая предубеждения читателя, который не преминет обязательно тут же повесить на Героя ярлыки, скажу, что, хотя Каин и был по своей натуре бунтарем, но был бунтарем изысканным, интеллигентным, "бунтарем постмодернизма", как его называли и каковым он вскоре сам привык себя считать. Он не боролся против системы, о нет! Его не интересовали земные мелочи, он брал куда выше, желая сразиться с самим бытием и, что самое важное, одолеть его. Устремления этой бесконечно сжатой и раскаленной молодой души, похожей на сингулярность, из которой теоретически возникла известная нам вселенная, были поистине грандиозны   настолько, что их едва ли возможно обличить в слова. Даже сам Каин, пытаясь иногда самовыразиться через лирику, не мог сказать и одну тысячную того, что намеревался —   не потому, что был бездарен, а потому, что его устремления не поддавались словам, они были выше, сильнее, глубже; они были похожи на природу, проходившую сквозь чувственную линзу экзальтации какого-нибудь патетичного наблюдателя, делая Каина бессильным перед самим собой.

      Нашего Героя лихорадило. Сам того не осознавая, он   тряс ногами, растирал макушку и дергал себя за грязные волнистые волосы, свисавшие вплоть до небритого подбородка, заросшего грубой щетиной. Его одичалый, голодный взгляд зелено-карих глаз метался по всему вагону, то и дело впиваясь в тех, кто с опасливым любопытством озирался в его сторону. В отличие от Романа, которому нравилось быть фриком и привлекать к себе внимание, для Каина это не было самоцелью и конкретно в этом случае даже раздражало; он пытался успокоить себя и сосредоточить "всю свою сущность" в одну фиктивную точку, проецируемую воображением на пол или стену, однако только ему стоило сконцентрироваться, как мир вокруг начинал дрожать, сжиматься и сдавливать его с такой силой, что вот-вот —  и связки внутри лопнут, он разойдется по швам и превратится в бесформенную груду мяса и костей. Когда от давления, проистекавшего извне вовнутрь становилось слишком тяжело дышать, Каин вскакивал с места и подтягивался на поручнях к узким вентиляционным щелкам, из которых с жадностью глотал прохладный подземный воздух, и, возвращаясь обратно, чувствовал, что весь вагон, все эти десятки глаз смотрят на него, следят за ним, как за каким-то сумасшедшим, но единственными сумасшедшими были, как считал Каин, только они. Весь мир когда-то сошел с ума, и человек, слишком долго просуществовав в безумии, забыл о разумности, объявив ее отклонением от нормы —  Каин знал об этом, знал, как никто другой, но смиренно молчал, понимая, что стоит открыть рот —  и толпа раздерет его на клочки, втопчет в грязь и станцует на его останках. "Что же   это за мир, если сумасшедший кричит, что вам стыдиться себя нужно? —  повторял Каин про себя слова Доменико из одной примечательной киноленты небезызвестного Тарковского. —  Что же это за мир, что же это за мир..." Неожиданно для самого себя поднявшись с места, он дошел переломистым шагом до конца вагона, борясь с судорогами и ощущая, как раскаленная добела кровь неистово перекачивалась по организму отстукивающим индустриальный гимн сердцем. В голове закипала каша из мыслей и реальности, которую он против своей воли впитывал в свой разум, и в висках гудело так, что голове в пору было взорваться, но она по какой-то чудесной причине все-таки продолжала как ни в чем ни бывало «держаться на плечах». С дикой тряской, будто бы у него был припадок, Каин дошел до конца вагона и застыл на месте, чувствуя, что если он не выплеснет накопившуюся энергию, чью искрящуюся мощь он мог ощущать на кончиках своих костлявых пальцев, то умрет прямо на месте. Резко обернувшись —  отчего он, правда, чуть не повалился на пол —  Каин вскинул руки и проговорил на удивление твердым голосом:

—  Я —  акмеист! Все, чего я хочу —  это ясности!

Все внимание пассажиров оказалось в миг приковано к нему. Принявшись вышагивать по вагону с гордо поднятой головой и рукой, убранной по-наполеонски за открытый зеленый бомбер, он продолжил свою речь:

—  Субстанция бытия —  это материя! —  воскликнул Каин, резко одернув в сторону голову. —  Существование —  это пространство, вакуум, в котором она существует. Но раз все так просто, то почему, почему я не могу расслабиться... Сартр говорил, что жить просто —  живи мол себе и все, и ни к чему тут вопросы —  ха! Как бы не так, —  впившись в свою голову рукой, Каин застыл примерно посередине вагона. —  Мне кажется, что я горю, шквал мыслей раскурочивает открытую рану и впивается в дышащее, пульсирующее мясо моего сознания. Плоть —  мне тесно в ней, эти рамки, понимаете, как холст, они сдерживают меня, не дают выплеснуться наружу, и я просто застываю, застываю, как и все вы! —  Каин повернулся к двум женщинам, смотревшим на него, как на психопата. —  А вам не хочется освободиться, разве вам —  не тесно в вас? Разве нет? —  последний вопрос он уже прошипел сквозь зубы и, не найдя поддержки, стал шагать дальше, бессознательно понимая, что останавливаться было нельзя, что остановка —  это смерть. —  Парменид говорил, что у бытия нет ни прошлого, ни будущего, что бытие есть чистое настоящее, что оно неподвижно, однородно, совершенно и ограничено... Он был во всем прав, кроме одного —  бытие вечно, и вечны в нем мы, вечны, потому что бытие —  есть чистое настоящее, слышите, а настоящее происходит всегда! Мы все —  дети вечности, мы —  субстанция бытия, которая обречена на вечное существование... —  Каин прервался, прочувствовав, как поезд стал тормозить, видимо, приближаясь к Невскому проспекту. —  Нет, нет, нельзя, никак нельзя, почему, почему мы останавливаемся... —  пропалил он, судорожно озираясь вокруг в поисках ответа. —  Почему мы тормозим? Почему? —  однако пассажиры игнорировали его, как будто Каина не существовало вовсе. Тогда он перешел на крик: да какого черта вы все молчите? Почему мы останавливаемся? Нам нельзя, ни за что нельзя!

      Несмотря на все мольбы Каина поезд продолжал все также постепенно тормозить; чем меньше становилась скорость, тем более раскалялась исступленность, с которой Каин дергался в ужасающих агониях. Он летал по вагону, бил по стенам и визжал, захлебываясь от отчаяния, в попытках обмануть само движение. Ему необходимо было отколоться от общего потока и сформировать свой собственный, иначе он знал —  точно знал —  что мир вокруг разорвется на части. И когда поезд окончательно остановился возле платформы, он первым выскочил из него, раздвинув дрожащими руками автоматические дверцы вагона.

    Сергей с Романом в это время совершали переброс через Неву. Когда безжизненный голос из динамиков оповестил их, что они прибывают к станции "Чернышевская", в голове обоих героев всплыл один и тот же вопрос: "что делать?", который, к тому же, так любил повторять про себя Каин с причинами и без. К этому моменту Сергей уже тысячу раз успел пожалеть о том, что не выкурил перед выходом из дома косячок, хотя знал, что если он этого не сделает, то будет потом стоять и потеть на ровном месте. Его стоковая футболка из масс-маркета неприятно прилипала к мокрой коже, и даже мощный антиперспирант, который он использовал по утру, не в силах был справиться с его раздраженными волнениями потовыми железами. Он знал, впрочем, и то, что осталось недолго —  когда они приедут на Площадь восстания и наконец начнут свой небольшой перфоманс, то он успокоится, ведь ожидание —  всегда страшнее самого ожидаемого события.

    Расталкивая людей, Каин перешел на Гостиный двор и сразу же запрыгнул в поезд по направлению к Маяковской, где он смог наконец отдышаться. Он бы сказал себе, что все было позади, но в таком случае грубо бы соврал — нет, Каин знал, что ничего позади не было, что все существовало здесь и сразу, во вневременном и вечном настоящем.

—  Время есть бесконечная свалка из кадров-мгновений существующих одновременно, —  скандировал Каин, вновь расхаживая по вагону. —  Наше восприятие ограничивает нас от бессмертия... Воспринимаемая нами реальность —  это всего лишь второсортное отражение бытия, проецируемое в наших сознаниях. Что мы знаем? Что? —  обращался он к пассажирам, одаряя их до боли вопрошающим взглядом. —  Да ничего! —  закричал он, отвечая на свой же вопрос. —  Я знаю только то, что ничего не знаю, но многие не знают и этого... —  закончил Каин на сократовской ноте и сник возле дверей, легонько стуча лбом об стенку. Ему хотелось выбить, как из пыльного матраса, всю чушь из своей головы. Вскоре он и вовсе перегорел; когда поезд остановился на Маяковской, он спокойно выплыл наружу и направился к переходу на Площадь восстания, попутно повторяя про себя кричащие строки, выложенные в вестибюле:

 

ОТЕЧЕСТВО

                      СЛАВЛЮ

                                              КОТОРОЕ ЕСТЬ,

                      НО ТРИЖДЫ — 

                                              КОТОРОЕ БУДЕТ!

 

Сергей с Романом уже ждали в центральном зале возле барельефного медальона: "Выступление В. И. Ленина в Таврическом дворце". Когда к ним подошел зачинщик торжества —  не будет лишним упомянуть, что подошел он с весьма тухлой гримасой —  Роман молча пожал его вспотевшую руку, а Сергей обошелся простым кивком, после чего задал, по всей видимости, свой любимый вопрос:

—  Ну что, все в порядке?

Лицо Каина исказилось, сжалось от какой-то внутренней боли, и он, замахав перед собой рукой, дал понять, что этот вопрос элементарно неуместен. Сергей достал из рюкзака дарбуку —  древне-восточный кубкообразный барабан —  и Каин недовольно пробубнил:

—  Я же просил африканский.

—  Что нашел, —  пожал плечами Сергей, не чувствуя никакой вины за неоправданные ожидания. И, однако же, в свое оправдание все-таки добавил: —  Он тоже звучит более чем сакрально, я проверял.

Каин незаинтересованно кивнул, шарясь по карманам своего бомбера. Отыскав измятые листы бумаги, он достал их и, распрямив, жадно пробежался по строкам. В это время Роман развернул, наконец, свою картину, называвшуюся "музой свободы"; это была грубая индустриальная абстракция, где под несколькими толстыми слоями бордово-красной, бетонно-серой, смолисто-черной и капли темно-синей краски была погребена оголенная кукла Барби, распятая толстыми проволоками. Сергей поудобнее устроился с барабаном на полу, Роман встал к стене, удерживая с мертвенно-безразличным лицом картину на уровне груди, а Каин, судорожно сжимая листы бумаги, подался немного вперед и, откашлявшись, положил перед собой коробочку для пожертвований. Затем он выдержал для чего-то еще секунд пятнадцать, буравя людей насквозь своим голодным взглядом, и раскатисто, с не дюжей искренностью и чувствами, начал говорить:

—  Петербуржцы! Я обращаюсь к вам — дамам, господам и, к истощенным псам, шныряющим по помойкам в поисках еды и кошкам, с терзающим криком рожающим в сырых подворотнях, где всегда воняет мочой —  я обращаюсь к вам, малолетки, проводящие все свое свободное время в клубах, надеясь хотя бы немного вписаться в эту обесцененную до нуля жизнь, к чересчур ухищренным деятелям искусства, которые не могут найти покой из-за того,что их сложный мир постоянно пребывает в контрах с простой реальностью, и к простым обывателям с примитивными потребностями, которым хватает земного болота для счастья —  я обращаюсь к тем, кто ищет свою "болезненную дозу на рассвете" и к тем, кто ее уже нашел —  внемлите мне, последнему из поэтов, чья лирика —  не поэзия, но пророчество, неудобная истина, выжатая из воспаленного разума отчаявшегося человека. Abyssus abyssum incovat!*

Закончив с формальностями, Каин смял один из листов и отбросил в сторону. Он не видел, стояли ли напротив него люди или нет, слушал ли его кто-нибудь или же всем было наплевать —  он погрузился в абстрагирующий транс и ничего не видел и не слышал перед собой; остался только он и —  оно, вечное бытие, бездна, взывающая к бездне, как сам Каин прежде выразился на латыни.

—  Свобода с кухни явилась сквозняком, когда я, мнимо стеная в ледяных простынях, с пробужденным из бездны вытесненных чувств вселенским отчаянием боролся, она в миг —  подобно порошку —  в полумраке растворилась, с бытийного полотна щелочью разъев налет; не вдохновение, но безразличие сковало мое сердце, оставляя меня одного, среди предметов, людей, явлений, чувств, эмоций, звуков, слов —    все было, просто бесконечно было и оставалось навсегда лишь намалеванной на холст существования непознанной абстракцией бытия...

*Abyssus abyssum incovat (с лат.) —  бездна взывает к бездне.

 

 

 

ВОСКРЕСНАЯ ХАНДРА

 

На первый взгляд простой, но оттого не лишенный некоторой фундаментальной концептуальности вопрос "есть ли у ада потолок" не первую неделю и даже месяц являлся в образе абстрактной мысли к Каину, когда тот, тяжело издыхая, ложился на довольно жесткий диван и потупленным взглядом упирался в потолок, потирая вечно сухие и уставшие глаза. И вот, в подобные моменты сдачи позиций, полного бессилия и мнимой капитуляции, которой вторила тишина комнаты, он принимался обдумывать этот вопрос, что, вполне возможно, даже толком его не интересовал, чтобы хоть как-то занять свой пустующий ум и отвлечься от свинцовой тоски, приковавшей его к тому самому дивану, на котором он лежал. Естественно, он никогда не приходил к каким-либо выводам и вовсе не собирался задумываться над этим серьезно, однако за столь протяженный отрезок времени волей-неволей в его голове начинали выстраиваться догадки и любопытные умозаключения, занимавшие в голове места куда больше, чем ему самому того бы хотелось. Так, к примеру, восьмого марта, в четверг, как он сам выразился в дневнике "в крайне мерзкое и неприветливое утро", он проснулся с мыслью о том, что практически все синонимы "подземного царства", которые, в свою очередь, являются синонимами"ада" так или иначе относятся к подземному явлению. Поначалу ему показалось это чем-то крайне важным и любопытным настолько, что он даже удосужился это внести в "дневник", который он вел на полях черновиков своего произведения, но позже,вернувшись к этому,   с какой-то даже яростью, наверное, от досады, зачеркнул свои мысли. "Ад – это понятие трансцендентное и не менее расплывчатое, чем рай. Если пытаться его объяснить чем-либо, то уж точно не сравнениями каких-то там словечек" – такой антитезис он использовал в свое оправдание и остался им более чем доволен, хотя с этого же момента заметно усложнил себе жизнь: вогнав себя, так скажем, в определенные императивы, он потерял и не без того шаткую конкретику определения "потолка" в ориентированном контексте и все его дальнейшие рассуждения приобретали туманную неясность.

    За несколько дней до своего выступления в метро, которое было так безбожно мной обрублено, что называется, с плеча, единственно для продолжения в дальнейшем уже после того, как прояснятся некоторые детали, Каин точно так же лежал на диване и смаковал обросший риторикой вопрос. Это был, кажется, полдень воскресного дня, и был он до такой степени невыносимо-тоскливым, что без стоящего дела точно можно было свихнуться. И как раз его – стоящего дела – у молодого человека в распоряжении не имелось. С самого утра, которое началось у него, вопреки обычному, в десять, все пошло как-то не так и становилось только хуже с каждым новым бездарно потраченным часом. Он застрял в том самом пограничном состоянии, характеризующимся специфичной утомленностью, которая достаточно сильна, чтобы послаблять сознание и сводить веки, и однако же которой не хватает для того, чтобы бросало в сон. Разбитый, Каин бесцельно бродил по квартире своей подруги, то и дело хватаясь за "Голый завтрак" Берроуза в мягком переплёте, читал несколько страниц, понимал, что мысли путаются, откладывал книгу в сторону и возвращался к поиску занятия, которое позже неизбежно возвращало его к тщетным потугам чтения. Он даже придумал для этого состояния термин: воскресная хандра. И в иступленной борьбе с этой "воскресной хандрой" он провел несколько отчаянных часов, после чего все-таки сдался и с тяжестью в груди, мешавшейся с горечью, от которой чуть ли не тошнило, сник на диване.

    Так есть ли у ада потолок? Чтобы хоть сколько-то приблизиться к возможному решению данного вопроса, непременно необходимо быть хотя бы немного сведущим в концепциях ада как такового, и Каин, несмотря на то, что был убежденным агностиком с раннего юношества, разбирался в этом предмете достаточно хорошо. Итак, первыми приходили концепции, больше всего, во-первых, симпатизировавшие по какой-то неведомой и совершенно неважной причине нашему Герою, а во-вторых, которые можно было называть злободневными и без труда наложить на повседневность. Их было две: скандинавская и греческая. В силу синкретизма, когда одни и те же явления находят место в различных верованиях, они всегда шли бок о бок и были, в общем-то, в корне идентичными, разве что скандинавские реалии отличались большей жестокостью и незыблемостью, нежели греческие. И греческий Аид, и скандинавский Хельхейм ограждены реками, оба предполагают бесконечную пустоту и мучения, базирующиеся, скажем, на духовных аспектах, таких, как вечная скорбь и скука. Только в Хельхейме, в отличии от Аида, к духовным прибавлялись и физические, и души умерших были обречены навеки скитаться среди ледяного царства, испытывая при этом неутолимый голод и претерпевая различные болезни. К тому же из Хельхейма не было обратного пути, в то время как Аид был весьма либерален и выбраться из него не представлялось такой уж сложной задачей. Вдаваться в особые подробности не имеет смысла, поскольку нас интересует только есть ли в их представлениях потолок или нет, и его, разумеется, нет. Однако здесь мы сталкиваемся с небольшой трудностью: в их концепциях не существует ада как такового, только нейтральный загробный мир. И данное обстоятельство вызывало в нашем Герое одностороннюю полемику, мол, стоит ли принимать их "загробный мир" за "ад" и использовать в качестве аргумента против потолка, или же оставить как не подходящий. Точно так же под вопросом вставала основополагающая идея Книги мертвых, где душу непростительного грешника пожирало чудовище Амат, и он попадал, грубо говоря, в никуда, абсолютную пустоту, которая превосходила даже пустоты Аида и Хельхейма.

    Далее вполне ожидаемо следовал библейский ад. Самое интересное заключалось в том, что библейский ад – это, можно сказать, самая известная и популярная концепция, которая не имеет ничего общего с искомыми канонами. В самой библии нет ни слова про ад, кроме разве того, что там "мучаются грешники". Все остальное – чистой воды домысливание, и Каин даже не рассматривал его, так что этот ад для него оставался загадкой, не выступавшей ни в пользу потолка, ни против него. По ясной причине ад Данте он так же не рассматривал, зато принимал во внимание его, можно сказать, родоначальника – ацтекский ад. Располагается он, супротив греческому и скандинавскому, на крайнем севере и делится на девять кругов, пройдя через которые душа грешника могла обрести просветление и возродиться вновь. Так как ацтекский ад вообще не отделен от земли, потолка он не имеет, и это можно было смело учитывать в качестве аргумента. Сюда же Каин приписывал самый страшный и массивный из всех буддистский ад, чьи измерения и круги были не ограничены. Все они находятся под мифологическим континентом Джамбудвипа, а следовательно, под землей и ограничены потолком.

    В конечном итоге Каин приписывал только одно очко в пользу потолка и против него, поскольку в них он мог быть полностью уверен. В последнее же время при размышлениях он уже не думал о потолке как таковом, а старался вспомнить всевозможные другие концепты ада, чтобы добавить большее количество аргументов и разрешить свой вопрос. Но ничего свежего не приходило в голову, и он оставался ни с чем; впрочем, сколь нам уж известно, этот вопрос не представлял для него никакой настоящей значимости и потому он не огорчался, когда его мысли заходили в тупик.

    Пролежав на диване около двадцати минут, Каин, почувствовав в конечностях неприятную слабость, раздраженно поднялся и поставил перед собой четкую цель: "взбодриться и начать работать". Для того, чтобы взбодриться, ему необходим был кофеин, который можно было употребить или в самом кофе, или в чае, однако, выйдя на тесную кухоньку, он обнаружил, что ни того, ни другого у него не имелось – последний пакетик чая был истрачен на завтрак. Облокотившись о металлическую раковину, доверху забитую грязной посудой, наш Герой с вопиющим неудовольствием нахмурился и как бы поначалу отодвинул от себя неизбежную мысль о том, что придется идти в магазин. Затем он в считанные секунды прошел через все стадии принятия решения и со вздохом, полным смирения, пошел одеваться. Наспех накинул легкую ветровку, обулся в кроссовки, которые обязательно должны были промокнуть по пути в магазин, и уже почти вышел, но вспомнил про деньги и застыл: они были на исходе. Каин зарабатывал копейки на фрилансе, занимаясь написанием или переписыванием статей, а также ему пособляли родители, что заставляло его время от времени чувствовать себя пристыженным, и в среднем его прожиточный минимум составлял три тысячи в месяц. Спасало его то, что до еды он брезглив не был, аппетита никогда не имел, и в случае чего, в случае какой-нибудь этак пренеприятной крайности его всегда выручали друзья, коих он имел в полном расположении. Более того, часто он и вовсе не тратился на пищу и жилище, без зазрения совести пользуясь щедростью своих друзей —  то там поживет, то здесь, и везде то так, за бесценок, везде то пользуясь чужой добротой и не смущаясь этого. Вообще стоит сказать, что Каин мало чего в жизни смущался; будучи нигилистом не по воле, но по своим неизбежным воззрениям, он все мог отрицать, все мог обернуть так, что выходило не стыдно, не аморально и не погано, а очень даже в порядке вещей, очень даже, что называется, естественно. Как нет никакого правосудия кроме того, что вершим сами мы, так и не было для Каина ничего, кроме его правды.

    Итак, застыв в дверях с неприятным осознанием, что его деньги оказались на исходе, Каин задумался над тем, как ему поступить, и даже на мгновение в его голове проскользнула мысль, дескать, к черту чай с кофе, и без них прожить можно, однако сразу после этого он махнул рукой и вышел из квартиры, говоря себе, что "иногда нужно забывать про все на свете, иначе можно сойти с ума" —  имея ввиду, конечно же, свое денежное благосостояние. Лестничный пролет встретил его бетонным безразличием и специфичным кисловатым запахом, перемешанным с сигаретной гарью. Сбежав вниз, он вышел из подъезда и по привычке шмыгнул носом, словно впуская город в себя, пробуя его на вкус. На улице, как   всегда в осеннее время в Петербурге, было до того мерзко, что в мгновение хотелось убежать обратно в квартиру и запереться. Как говорится, у природы нет плохой погоды, но в данном случае это было категорически неверно, поскольку городская среда, если позволите, городская природа – это вовсе не то же самое, что и обычная. Это обособленная и совершенно иного рода природа, испорченная и обесчещенная человеком, которая перенимала настроение смотрящего, а не дарила его. И Каин, еще недавно полностью убежденный, что день хуже повернуться уже не сможет, испытал самую настоящую меланхолию: скверны были растекшиеся в грязи клумбы, усеянные окурками, оголенные кусты тянули свои умерщвлённые ветви к тротуарам, везде в отражениях, вещах и на самом небе – серость, самая настоящая безжизненная серизна, и еще смрад сырости, до того сильный, что будто бы отяжелял собою легкие. "Как же тут не покурить" – подумал он, спускаясь на дорогу, хотя человеком был не курящим и привычки понижать стресс в никотине не имел. В лицо задул промозглый ветер, от которого наш Герой весь сжался и чуть ли не задрожал. Он старался не поднимать головы и упорно смотрел себе под ноги, чтобы не видеть всего безобразия вокруг, однако даже под ногами было не лучше; все та же грязь, все тот же мусор, все та же реклама, намалеванная наспех через трафарет белым баллончиком. И реклама, надо добавить, самая что ни на есть похабная и простецкая, как раз подстать общему менталитету: вот тебе и Катя с номерком, и романтичная "любовь на 24 часа", а далее, налепленная поверх другой: "МММ 2016". А стоило поднять голову, так там столь избитая и безвкусная тривиальность, что хочется выть. Вот и попадаешь в ситуацию, что называется, меж двух наковален: снизу – отвратная вульгарность, сверху – тошнотворная банальность. Всего, казалось бы, до магазина дойти, делов-то – но за этот путь, за эти жалкие пятьдесят, а того и меньше шагов, впитаешь как губка в себя всю грязь с тарелки нашего быта, весь этот жир, всю совокупность мазни из различных мерзких соусов.

    В ларьке, как принято, сидела пухлая баба, смерявшая всех покупателей своим пренебрежительным и в некоторой степени озлобленным, по очевидным причинам, взглядом; а от чего тут, спрашивается, было не злиться, если бытие определяло сознание? Оно может было и неправильно, оно может было и весьма неприятно со стороны, но если войти в ее положение, хотя бы попытаться понять, чем и как она живет, то тут сразу станет простительна и озлобленность, и недовольство, и пренебрежение; ибо невозможно —  попросту невозможно —  оставаться добрым и счастливым человеком, когда вокруг нет ни добра, ни счастья. Как, спрашивается, улыбаться, когда знаешь, что твой удел —  жалкая, низкая жизнь и не менее жалкая последующая смерть; когда знаешь, что лучшие твои годы прошли, а ты так и не смог реализоваться, так никем и не стал, а  лишь  постарел   как телом, так и разумом; как тут, учитывая все вышеперечисленные обстоятельства, не осатанеть-то? Каин все это понимал и сочувствовал, снося ее взгляды и ленивые движения. "Жертва обстоятельств, —  думал он, смотря, как она, не вставая с табурета, тянулась за упаковкой дешевых чайных пакетиков. —  Чучело, которое отпугивает, как ворон, сетования на свою собственную жизнь. Всегда нужно уродство, чтобы помнить и ценить красоту, всегда нужна боль, чтобы знать, что такое счастье".

—  Тебе еще чего или все? —  пробухтела продавщица, вырывая нашего Героя из размышлений.

—  Кофе какой-нибудь подешевле.

Получив продукты и рассчитавшись, Каин покинул ларек и с особенной поспешностью возвратился домой, где, заперев за собой дверь, с облегчением вздохнул. То ли прогулка на свежем воздухе, сколь он мог быть свежим в городских условиях, то ли несчастная продавщица в нем что-то пробудила, оно было доподлинно неясно, но как-то тоска даже поубавилась, появились какие-то краски среди бесконечной серости —  тут тебе и черный, и белый, и синий чайник на столе. Одним словом, Каин на какое-то время ожил и, заварив себе кислый кофе, разбавленный последними остатками молока, сел за рабочий стол, собираясь излить себя на бумагу, сублимировать, говоря современным языком, остатки тоски, выпустить, как раньше выпускали с кровопусканием болезни, всю желчь из себя. Проглатывая вместе с горечью кофе свою музу, он высвобождал ее через гелиевую ручку на бумагу, и строчки выходили, пускай болезненные, пускай сами по себе донельзя тоскливые, но, тем не менее, довольно складные и в то же время искренние. Он так увлекся созиданием, что не заметил, как на часах стукнуло шесть; звонок в дверь выбил его из колеи и заставил очнуться от балансирования на потоке сознания, выплескиваемого на бумагу. Будто только проснувшись и еще не до конца вернувшись из царства Морфея в реальность, он подошел к входной двери и впустил в квартиру, как бы то иронично ни звучало, саму хозяйку, вернувшуюся с работы.

—  Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не закрывал на внутренний замок? —  спросила Аня,  сбрасывая туфли. —  И почему ты не отвечал на мобильник? Я тебе раз семь звонила. Зачем тебе телефон, если ты не пользуешься его главной функцией?

—  Он сел, наверное, —  безразлично пожал плечами Каин, не понимая, откуда столько беспокойства.

—  Я получила недавно сообщение, —  говорила Аня, попутно удаляясь в туалет. —  Меня пригласила Надя на "Афтерпати". Ты тоже приглашен, но ведь до тебя не достучишься, поэтому она и сказала мне, чтобы я тебе сообщила, —  покинув туалет, она сразу же переместилась в ванную комнату. —  Через полчаса уже нужно будет выходить. Ты пойдешь?

—  Да, —  только и произнес Каин, застывший в коридоре. Возможность развлечься всегда приветствовалась с его стороны; он не был, конечно, алкоголиком, но выпить любил, ибо без забытья, без размягчения, что называется, реальности, невозможно было долго терпеть ее гнет.

—  Разогрей мне, пожалуйста, пока чего-нибудь поесть, —  попросила Аня, занимаясь своей прической.

Молча удалившись на кухню, Каин осмотрел кастрюли, стоявшие на плите, и громко спросил:

—  Суп или макароны?

После чего, нездорово усмехаясь, он подумал о том, что выбор между супом или макаронами, в действительности, ничем не отличается от выбора между жизнью или смертью, и что, в конечном итоге, любой выбор —  это чистейшей воды фикция: "жидкая или твердая еда, одно физическое состояние или другое —  все одно и то же, все лишь иллюзия выбора. Если свести любые варианты к фундаментальным основам, если обратиться к ним с метафизической стороны, то разве мы увидим какие-либо отличия? А раз так, то имеет ли смысл делать выбор вообще?.."

—  Эй, ты меня там слышишь? —  выглянув из ванны, крикнула Аня. Каин обернулся к ней, но его взгляд как будто проходил сквозь, был вовсе не здесь. —  Я говорю, подогрей суп. И ты что, сегодня не ел?

—  Нет, кажется, —  задумчиво проговорил Каин, ставя на огонь кастрюлю с супом.

—  С голоду ведь помрешь.

И в этот момент, от этого, казалось бы, совсем отвлеченного и посредственного замечания, Каин впервые задумался над истинной природой смерти, а именно о том, так ли она основательна, так ли она неотвратимо бесконечна, что ее осознание обесценивало жизнь и превращала ее в абсурд. “Если любой выбор — это фикция, то выбор между жизнью и смертью тоже ничего не значит; в таком случае откуда у смерти такое небывалое преимущество над жизнью, что она ее обесценивает до нуля?” — таким образом размышлял Каин, погружаясь взглядом в закипающий суп…

 

 

 

БАЛ ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ

 

Ночь утопила во мраке обезображенный лик города и, наполнив улицы  сыростью, сделала их сносными, как алкоголь за определенной чертой делает сносным неприятное лицо; и хотя все еще осознается эта неприятность, все еще возможно разглядеть ее сквозь помутненное восприятие, но уже не так противно, как по трезвости, уже можно стерпеть и даже, в переносном смысле говоря, поцеловать. И Каин, следуя за своей подругой по мокрой мостовой, то и дело сближался вопрошающим взглядом с дореволюционными домами, фонарными столбами и по какой-то загадочной причине весьма органично вписывающимся вывесками, которых здесь было великое множество и которые все были одинаково бездарны. Вопрошающим, ибо он вопрошал город о красоте, пытаясь пригубить хотя бы каплю прекрасного, чтобы вытеснить все еще горчившее послевкусие паршивого дня, но что-то мешало, отталкивало, держало на дистанции, не позволяя впитать в себя даже ту самую злосчастную каплю; Каин не знал, в чем именно заключалась загвоздка, предполагая, что во всем виновата "тошнота" по категории Сартра, дескать, бьющая в глаза очевидность безразличного существования всего и вся, но на самом деле настоящие причины заключались в весьма неважных, на первый взгляд, предчувствиях, которые наш Герой решительно игнорировал. Эти предчувствия возникали каждый раз, когда намечалась попойка и были равносильны по своему характеру с предчувствием похмелья; вроде бы и ничего, вроде бы и мелочь, о которой даже не принято задумываться в кругах тех, кто живет настоящим моментом, и все-таки Каин не мог просто так вычеркнуть их из своей головы, пускай и закрывал на них глаза. Не мог, поскольку знал с чем ему придется неизбежно столкнуться, когда он напьется.

Аня также находила себя не в лучшем расположении духа, но если проблемы Каина не принадлежали к разряду "мирских" и были позволительны разве что таким людям как он —  то есть людям мыслящим и незанятым, чтобы иметь время на это самое мышление —  то в ее случае все обстояло куда проще. Не успев в полную силу прихорошиться перед выходом, она ловила глазами каждое свое отражение, будь то витрина или стекло машины, и все волновалась о том, что плохо подвела брови, недостаточно накрасила ресницы, переборщила с помадой и проч., проч. Каин еще в квартире сказал ей, что выглядит она замечательно и что он, дескать, за себя после водки ручаться не будет, чем, конечно, сначала придал ей уверенности, но уже в лифте, где она увидела себя в рекламном зеркале, вся уверенность выветрилась в вентиляционные отверстия, а дальше —  в шахту, прямиком с последними остатками настроения. Идея фикс о том, что она плохо выглядит, еще подкрепляла и усталость, перераставшая в агрессию и далее —  в аутоагрессию, заставляя ее бессознательно выплескивать общее раздражение на себя. Поэтому даже за неимением хоть сколько-нибудь объективных причин Аня все равно, что называется, загонялась, и чем ближе они подходили к месту встречи, тем больше она сгорала изнутри и изнывала чуть ли уже не в настоящем отчаянии. "Напьюсь как сука, —  обещала она себе, заворачивая в нужный подъезд". В это же время подобного рода обещание давал себе и наш Герой: "Ничего, ничего, ничего, —  вторил он себе, имея ввиду то, что никаких мыслей у него в голове нет и изничтожать ими себя он ни за что не станет, —  пить и развлекаться, все остальное —  потом, все остальное к черту, не сейчас..."

С такими чувствами и мыслями они вошли в парадную дверь, открыв ее посредством домофона, и поднялись на третий этаж по крайне хорошо освещенной и убранной, но очень душной лестнице. Надя, королева бала, ожидала гостей внутри открытой квартиры.

—  Привет, —  произнесла она как бы с интеллигентной кротостью, выдерживая свою в совершенстве необычайную улыбку; любые эпитеты, которые мог бы использовать писатель для ее описания, только бы опошлили, только бы создали лжеобраз, существованием которого поругали бы ее, поэтому я, боясь совершить подобную непростительную ошибку, даже не стану предпринимать попытку это сделать, лишь написав, что ее улыбка была улыбкой Лоры Палмер, и если читатель поймет меня, то будет замечательно, а если же нет —  ну что ж, ограничимся общими словами выше. Помимо невозможной улыбки она также была крайне хороша собой, и вот здесь уже можно дать волю, что называется, перу, попробовав ясно ли, расплывчато ли, но все-таки обличить ее в голове читателя. Итак, Наденька —  если это будет позволительно —  была невысокого роста, с длинными золотистыми волосами, необычайной фигурой, отличавшейся формами и высшим изяществом этих самых форм, аккуратной, милой ямочкой на подбородке и пухленькими губками, где верхняя, как под провидением исконно дьявольской кисти, была как бы игриво поддернута; вкупе со своей улыбкой она производила безукоризненное впечатление, влюбляя в себя даже самые пассивные сердца. Одета она была в прозрачное, как тонкая вуаль, платье, под которым проглядывалось ее изящное тело и нижнее белье, а голову, в качестве современной регалии, украшал венец из светящейся бордово-красной светодиодной ленты.

Сам бал —  именно что бал, а не простая тусовка или вечеринка, и не с той целью, чтобы лишь напустить бессмысленного пафосу, не с той, чтобы придать разврату высокий тон и как будто бы тем самым оправдать, но потому, что иным образом это празднество называть нельзя —  сам бал к моменту прибытия Каина и Ани уже начинался, хотя многих гостей все еще не было. Прокаженные —  так в дальнейшем будут называться участники бала —  сгруппировались в проходной комнате между гостиной и кухней, где медленно танцевали под приглушенный саундтрек из восхитительного мюзикла "Ла-Ла Ленд". В их числе находился Сергей, известный читателю по первой главе, а именно по выступлению в метро; он танцевал с опустошенным бокалом из-под вина и будучи одетым в дорогостоящий смокинг, выглядел довольно колоритно. Также нельзя не отметить деревянного крестика, висевшего на открытой груди, и необычной прически шапочкой, которая была как раз к его худощавому, с четко выраженными скулами лицу. Он первым заметил новоприбывших и с искренним удовольствием произвел "лобзания", выбыв при этом из танца.

—  Красавица и чудовище, какая ирония! —  с улыбкой произнес он, откупоривая бутылку красного вина. —  Выпьем за Дисней, черт возьми, выпьем за западную пропаганду через мультфильмы! —  опрокинув свой бокал за один вздох, Сергей налил себе еще. —  Боже, благослови Америку!

 

—  Не рановато ты себя спаиваешь? —  спросила Аня, закусывая вино ломтиком багета. Сергей, аффективно вздернув руку, с ухмылкой произнес:

—  Inutilis quaestion solvitur silentio, —  что переводилось с латыни как: "неуместный вопрос освобождается от ответа". После этого он удалился обратно в танец, оставляя Каина, Надю и Аню возле стола.

—  Если не хотите красное, у нас есть еще белое сухое и полусладкое, —  сказала Надя; Каин, пребывая в некоторой задумчивости, в ответ лишь покрутил головой. А думал он о том, сможет ли спиться до того, как сойдет с ума.

—  Крепкое откроем когда все подъедут? —  поинтересовалась Аня.

—  Да. Роман уже на подходе, потом еще Ольга и Андрей, но их можно не ждать.

—  А Гриша?

—  Гриша тут, —  ответила Надя. —  Он, наверное, в гостиной.

—  Ну да, здесь его хайпу не уместиться, —  усмехнулся Каин.

Вскоре из танца, чтобы поздороваться и подлить себе "топлива", выплыла Вера, статная и высокая девушка, которая была похожа, скорее, на ожившую глянцевую персону, чем реального человека, что, впрочем, находилось недалеко от истины —  она работала моделью и по совместительству художницей-коллажисткой, а потому, обладая высокими эстетическими идеалами, старалась держать себя в безупречности не только перед объективом, но и в повседневной жизни. Также она причисляла себя к радикальным феминисткам, ратуя не за правовую свободу женщин —  ибо та была уже достигнута —  но за перестройку общества, шитого, как она сама выражалась, патриархальными нитями, и не дай боже кому-нибудь притронуться к ней без ее желания, обратиться, неправильно просклоняв слово, или же, наконец, вовсе просто косо взглянуть. Она не щадила никого —  ни женщин, ни уж, тем более, мужчин, разнося всех в пух и прах в своей праведной борьбе за "интеллектуальную эмансипацию". Каин уважал ее за принципиальность и упорство, считая, что, дескать, только через радикализм можно добиться в этой жизни чего-то стоящего, но за саму идею в душе высмеивал, прекрасно понимая, что Вера вела бой с тенью и никакая "интеллектуальная эмансипация" была невозможна (и не нужна) по целому ряду неизбежных причин, о которых, жалея время читателя, я не стану здесь распространяться.

—  Добрый вечер, —  учтиво поприветствовала она Каина с Аней и, потянувшись за бутылкой белого вина, стоявшую на подоконнике, ретировалась обратно в "танцевальный зал".

—  Что вы стоите? —  улыбнулась Надя. —  Вливайтесь.

—  Мне для начала в себя нужно влить, —  усмехнулся в который раз Каин. Аня согласно с ним кивнула и залпом допила остатки в своем бокале. —  Надеюсь, что Блок все-таки ошибался и истина не в вине, —  морщась, добавил он после того, как присосался к бутылке. —  А то от этой истины меня тошнит чаще, чем от исконно русской.

Вплоть до девяти часов бал пребывал в дремлющем состоянии; прокаженные призраками слонялись по кольцевой квартире, пили вино, разговаривали о насущных проблемах или же отвлеченных пустяках, так, подвернувшихся в голове, и танцевали под медляки, сдерживая внутри зверей, изнывавших в жажде по настоящей вакханалии. Роман, который должен был прийти первее Андрея и Ольги, по каким-то своим исключительно личным причинам —  так он и сказал по телефону —  не может прийти вовремя и вообще не уверен в том, что придет. Когда же подошел Андрей он весьма категорично потребовал водки, поскольку ничего другого   не пил и пить не хотел, гости с горячей готовностью, руководствуясь самими благими и самоотверженными намерениями "ублажить ближнего своего" и поставив во главу стола, дескать, желание "индивидуума", достали из старинного шкафа желанную всеми бутылочку. "Говорят, интерес большинства поглощает интересы отдельных элементов общества, —  говорил Сергей, расставляя в линеечку стопки. —  А я говорю: пошли нахрен, социалисты!" Хотя, конечно, в этом случае его слова были ничем большим, нежели пустой патетикой, ибо не нашлось бы в тот момент человека в квартире, который не хотел бы наконец выпить настоящего алкоголя.

—  За что пьем? —  спросил Каин, подняв стопку на уровне груди. Окинув всех прокаженных взглядом и не дождавшись предложений, Каин сам вывел тост, который, по правде говоря, рвался из него с самого начала: —  Предлагаю выпить сегодня за то, чтобы не сойти завтра с ума!

—  Аминь! —  закричал Сергей в момент, когда раздался звон чокающихся стопок.

Крепкий алкоголь в мгновение пособил в качестве отличного розжига и бал вспыхнул с новой силой; унылые мелодии, которые успели всем по нескольку раз опостыть, сменились агрессивным техно, медленные танцы превратились в грубый мош (без плечей, только без плечей!), спокойные разговоры —  в отчаянные крики в тщетной надежде быть услышанными среди оглушительной музыки. И хотя во время всей этой шумной оргии происходило, безусловно, весьма много занимательных событий и разговоров, читателю, как, впрочем, и писателю, пересказывающему на вольный лад эту историю, придется оставить всех прокаженных за исключением Каина, который, выпив достаточно и находивший себя в отличном расположении духа, чувствовал, однако, что в нем пробуждалась "тошнота". Застыв со стаканом виски возле стола, он, с улыбкой наблюдая за танцующими и теми, кто потерпел капитуляцию на пуфиках, в отчаянии вопрошал себя в мыслях о том, что с ним, дескать, не так, и почему он загоняется даже когда все отлично. Но видимость не есть действительность; если снаружи он был навеселе, то внутри —  лишь раззадоривал голодную бездну, подпитываясь депрессантом в виде алкоголя, и чем больше он пил ради счастья, тем несчастнее становился. Поначалу он пробовал избавиться от первых подступов духовной тошноты по тому же принципу, которым руководствуются при избавлении от тошноты физической, то бишь пытался всеми силами отвлечь себя, сконцентрировавшись или на музыке, или на танце, или вовсе на абстрактной точке в пустоте. Но было уже слишком поздно —  погружение на дно началось и его было не остановить, ибо нечего было противопоставить сверхмассивному давлению отчаяния кроме, разве что, жалких барахтаний и мнимых криков в никуда. Так стоял наш Герой, улыбаясь каждому, кто проходил мимо, а внутри весь изнывал и томился, и то ли от гордости, то ли от осознания безысходности ситуации не подавал никаких признаков внутреннего крушения. "Ничего, все это ничего, —  говорил себе Каин, глотая виски. —  Все несет в себе трагедию, все может быть, в конечном счете, сведено к ней; так отчего же тут радоваться? Да и ведь человек  обладающий глубокомыслием неизбежно будет страдать, и будет своими страданиями наслаждаться, будет как бы от них питаться и произрастать, ибо такова природа, таково естество глубокой души..."

—  Все в порядке? —  улыбнулась Наденька, остановившись напротив ушедшего в себя  Каина, который по пьяной опрометчивости забыл оставить улыбку на лице.

—  Это такой глупый вопрос, —  усмехнулся в ответ Каин. —  Разве может быть все —  совершенно все —  находиться в порядке? Это ведь абсурд, —  он покрутил головой и, поймав себя на том, что его слова, наверное, звучали грубо, наскоро реабилитировался: —  Но, впрочем, все хорошо, я ничего. Спасибо.

—  Точно?

Каин заглянул ей в глаза и этим освободил себя от дальнейших бесполезных расспросов; она как бы сочувственно его обняла и вернулась в гостиную, понимая, что ему не помочь, ибо от реальности не было спасения. Допив виски, Каин хотел было налить себе еще —  так, чтобы совсем умереть —  но тут в квартиру, вместе с курившими на лестнице Гошей и Андреем, вошел, как всегда безучастный, Роман. Каин сразу как-то даже ожил и, оставив бутылку, стремительным шагом направился к своему другу.

—  Никто столб на лестнице не забыл? —  смеялся Андрей, сбрасывая с ног тапочки.

—  Там пришел Роман! —  вскричал из бокового коридора Сергей.

Поприветствовать его вышли, кажется, все; привыкший к неуместному вниманию Роман, остолбенев, стоял в прохожей, обнимал всех как бы из приличия одной рукой, жал руку другим и просто кивал третьим. Все это он совершал с абсолютно бесстрастным, ничего не выражавшим лицом. Когда Роман разделся, Сергей сразу же повел его на кухню, хлопая по спине и попутно повторяя "сейчас выпьем, господа, выпьем, чтобы спиртом отмыть наши грехи". На кухне же, вручив Роману щедрую порцию алкоголя, Аня и Сергей обступили его вопросами; Надя с Каином, стоя рядом, молча слушали.

—  Так что там у тебя за личные дела-то были? —  спрашивал Сергей, наливая еще и еще. —  Небось вошел в творческий экстаз и не мог прекратить рисовать, пока не достиг оргазма? Кайся, сын мой!

—  Почти, —  сухо отвечал Роман. —  Я работал над метафизикой пустоты.

—  Ну, меньшего не ожидали! —  прикрикнул, улыбаясь, Сергей, не зная, что со стороны его слова, измерявшие "пустоту", звучали довольно иронично.

—  Расскажешь нам? —  поинтересовалась Аня.

—  Я вывел, что наши физические тела ожидает пустота, а разум —  ее имманентная составляющая в виде ничто. Нахожу это довольно успокаивающим обстоятельством.

—  А я верю в реинкарнацию... —  приглушенно, будто бы стыдясь этого, проговорила Аня.

—  Жизнь после смерти —  это до невозможности парадоксальная и устаревшая концепция, —  спокойно сказал Роман, после чего осушил свой стакан с водкой. —  Надежды нет, пора давно было бы смириться.

—  А что, если я не хочу смиряться? —  спросил в слух, неожиданно для себя, Каин, и спросил так твердо, с таким рвением, что никто не подумал, будто бы он сделал это случайно.

—  Твое право. Только что ты можешь противопоставить неизбежности?

 —  Неизбежность —  это нечто из категории детерминизма, а я противник судьбы, —  пропалил Каин с опьяненной уверенностью в своих словах. Сергей поддержал его кивком и поднятым вверх стаканом.

—  Это глупо, —  беспечно пожал плечами Роман. —  Все во вселенной работает на уничтожение, все рождается, чтобы позже умереть —  и сама вселенная в том числе. Едва ли ты можешь что-либо противопоставить этому абсолютному фатализму.

—  Но раз смерть —  это естественный, скажем, элемент бытия, то разве может этот самый элемент его отравлять? Может быть... может быть смерть вовсе не так фатальна, как то принято считать? Может она все-таки не обесценивает наши жизни, превращая их в абсурд? Разве такое нельзя хотя бы на мгновение допустить?..

—  На мгновение, —  кивнул Роман, —  на жалкое мгновение перед вечностью.

На этом прения закончились. Каин сник на стуле; ему нечего было больше сказать неприступному Роману, который в совершенстве познал и, что не мало важно, принял абсурд, смирившись и с фатальностью смерти, и с бессмыслием жизни. Когда он заболел раком легких, то посреди терапии —  а у него имелись все шансы на выздоровление —  отказался от дальнейших процедур, отдав себя во власть судьбы. "Жизнь не стоит того, чтобы за нее бороться, и смерть не так страшна, чтобы ее противиться" —  говорил он недоумевающим врачам, родителям и проч., кто элементарно не мог взять в толк его решение, в котором он сам, однако, был непоколебимо уверен. Вообще все прокаженные были подвержены абсурду, не только лишь Роман с Каином, и в целом их вполне можно было разбить на три фракции, а точнее на конформистов, оппозиционеров и нейтральную сторону: тот, кто принимал абсурд и смирялся с ним наподобие Романа, избирали конформизм, тот, кто принимал абсурд, но боролся с ним посредством костылей осмысленности, выбирали нейтралитет, и наконец те, кто по каким-либо причинам не принимали абсурд, вставали в оппозицию. Каин изначально был сторонником нейтралитета как самой здравой и рациональной позиции, но со временем он осознал, что эта позиция просто не работает, что нельзя жить, основываясь на "выдуманной для отвлеченности" мотивации, ибо данная мотивация терпит крах при первых же трудностях, и не желая становиться таким, как Роман, пошел против абсурда, отчаянно желая найти способ спасти себя пока не стало слишком поздно. И этот поиск с недавних пор и по настоящее время был его единственным костылем, который не позволял ему окончательно сломаться, но Каин знал, что это не могло продолжаться долго. Либо он найдет выход, либо... "Погано, все погано, —  подытожил наш Герой, поднимаясь со стула и наливая себе еще. —  Ничего не хочу... Абсурд, философия —  к черту это все, в бездну..." Однако же пить он не стал, плюхнувшись обратно на стул с полным стаканом в руках. "Так нельзя, —  запротестовал сам себе Каин, поднявшись со стула. —  Нельзя..." Не находя себе, что называется, места, наш Герой отхлебнул виски, проглотил несколько яблочных долек и направился в гостиную. От алкоголя тело ощущалось распухшим, будто бы набитым ватой, и от этого Каину становилось только хуже; чувствуя, что ему тесно в себе, он неожиданно припомнил строчку из лирики Гинзберга: "Я сижу внутри своей бренной оболочки" и обессиленный внутренним томлением упал на пуфик. Решительно хотелось провалиться в забытье, исчезнуть... Но с другой стороны Каин не мог смириться и потому, не находя в себе сил бороться, просто бесился, исходил внутри конвульсивными брыканиями хотя бы ради того, чтобы не останавливаться, чтобы не сдаваться, как не сдался главный герой в небезызвестном рассказе Джека Лондона "Любовь к жизни". Было в этом даже что-то исконно инстинктивное, вроде заложенного в каждое существо и в каждое растение стремление к жизни: "Смерть —  это лишь обрыв, —  подумал тогда Каин. —  Она ступает во власть только когда я оказываюсь за гранью пропасти, но до... До этого я буду кусаться и визжать, пока меня туда не вытолкнут насилу..." Отчаяние точило и травило изнутри и Каин, супротив воли заглядывая в свою экзистенциальную бездну, не мог даже ничего толком связать в своей голове от всепоглощающего, исполинского ужаса, который он испытывал при ответном взгляде безнадежной черноты. "Что же господь наделал, когда сотворил жизнь такой грустной, —мертвенно усмехался он, вспоминая строки Джека Керуака".

И тут, когда, казалось бы, наш Герой совсем пропал, на него неожиданно снизошло отрезвляющее прозрение. Он вдруг увидел, разглядел в необычайной, чуть ли не прозрачной ясности происходящее, что поразило его до глубины души и полностью отвлекло от страданий. А узрел он —    ни больше, ни меньше —  целостную картину массового психоза, порожденного экзистенциальной чумой. Он увидел ее, сложив воедино синекдохи, выведенные практически из каждого, кто присутствовал на тот момент в комнате: Гоша, Андрей, Вера, Ольга, Роман —  все они пособили ему своим безумием. Экзистенциальная чума являлась абсурдом, и все они, доведенные до отчаяния, потеряли способность к критическому мышлению и поддались одержимости, которая со временем превратилась в норму. И дело касалось не только тех, кто находился на балу —  нет, они были всего лишь показательными образцами для целых масс им подобных... Все люди современности были объединены под единым крылом экзистенциальной чумы. И чума в данном случае не была простым словечком , вовсе нет! Именно чуму через них разглядел Каин, когда подумал, что все они, дескать, пропали в массовом психозе, и затем неожиданно вспомнил поверхностную информацию о "черном море", самой известной пандемии чумы, бушевавшей в середине XIV века. Сразу же в его помутненном разуме всплыла "хореомания", одержимость танцем, при которой люди, сбиваясь в огромные толпы, без всякой видимой причины начинали одичало, неистово танцевать, и бессмысленные гонения на иудеев, которых посчитали виноватыми в пандемии, и припомнил он секту флагеллантов, что, посредством умерщвления плоти, пытались добиться милости у Бога и прекратить чуму. В то время люди осознавая, что завтрашний день для них может и не наступить, придавались разврату и жили мгновениями; сегодня же, несмотря на уверенность в завтрашнем дне, жизнь настоящим мгновением плотно укоренилась в сознании едва ли не каждого человека. Аллегория была настолько очевидной, настолько явственно встававшей перед глазами, что Каин, ошеломленный своим озарением, удивлялся, как никто другой еще не успел этого заметить. "Или... или это неудобная правда, которую все скрывают?" —  думал он, вжимаясь   руками в пуфик. Волнение, перемешанное с алкоголем, скрутило его желудок; глубоко вдыхая и как бы надеясь тем самым поправиться, Каин легонько крутил головой. "Как же... Что же это... Безумие!" Вдруг он еще совершенно случайно припомнил слова Куртца —  культового персонажа Конрада —    и даже произнес их вслух, не в силах держать всю ту экспрессию, ту невозможную глубину, которую они в себе несли:

—  Ужас, ужас!.. —  и, резко вскочив, понеся на лестничную в площадку в надежде вдохнуть свежего воздуха, расчистить в себе пространство для столь массивной идеи, от которой все внутри сдавливало. Там он обнаружил троих куривших, а именно Веру, Сергея и Аню.

—  ...И вот это вот ненормально, понимаешь? —  говорил о чем-то Сергей с таким тоном, будто бы он был крайне сведущ в обсуждаемом вопросе. —  То есть, нет, я, конечно, не против —  но если я захочу уступить место девушке, то теперь мне придется еще перед ней оправдываться, мол, что я не поганый сексист, а чисто из вежливости...

Но и тут было тесно, душно и невозможно, так что Каин, дернув за собой Аню, побежал вниз, отмахиваясь от всех ее вопросов. "Потом, потом, —  говорил он. —  Мне нужен свежий воздух, мне нужно пространство..." Привыкшая к странностям со стороны своего приятеля и время от времени сожителя, Аня покорно вышла с ним, в одних тапочках, на улицу.

—  Так в чем дело? —  спросила она, делая последнюю тяжку своей сигареты.

Каин хотел было что-то уже сказать, но внезапно застыл и, полными то ли испуга, то ли удивления глазами поглотил Аню. Затем, крутя головой и запуская руку в свои волосы, не без некоторого труда произнес:


Continue reading this ebook at Smashwords.
Download this book for your ebook reader.
(Pages 1-39 show above.)